В Филадельфии, в квартире, больше напоминающей музей, чем дом, живет удивительный человек. Михаил Евсеевич Юпп — поэт, художник, профессиональный искусствовед и страстный коллекционер. Он родился в Ленинграде, пережил блокаду, работал в Русском музее, был диссидентом и активным участником правозащитного движения, а в 1980 году был вынужден покинуть СССР. Сегодня он — один из последних хранителей духа «старой эмиграции» на американском берегу. Здесь, среди тысяч книг, редчайших икон и восточной пластики, хранится история русского зарубежья. 

Мы поговорили с Михаилом Евсеевичем о том, как советская власть «выбрасывала» неугодных перед Олимпиадой-80, о венских антикварах, уникальных книгах русского Китая и о трагическом одиночестве коллекционера, которому некому передать дело всей жизни.

Кровь, КГБ и «Предолимпийский выброс»

— Михаил Евсеевич, глядя на вашу коллекцию и слушая вас, понимаешь, что перед нами человек глубокой русской культуры. Но в вашей биографии намешано множество кровей. Кем вы сами себя ощущаете?

— Знаете, во мне действительно течет совершенно сумасшедшая смесь. Мама у меня еврейка — «умная еврейская мама», как я её называю. А отец — наполовину русский, наполовину англичанин. История моего деда-англичанина удивительна. Он приехал в Россию по рекомендации кузена короля Георга V. Русский двор тогда во многом подражал английскому, были тесные кровные и духовные связи. Дед приехал в Могилев, где находилась летняя ставка Романовых, чтобы организовать конезавод для царских выездов. Знаете, для этих огромных, высоких коней-тяжеловозов с мохнатыми ногами, которые возят кареты королей.

Там его познакомили с первой красавицей, из рода Дашковых. Это была побочная ветвь, но Дашковы со времен Екатерины всегда были связаны с искусством и Министерством культуры Империи. Она была фрейлиной последней императрицы. Они полюбили друг друга, и ради нее дед принял православие. Так что я англичанин на четверть, но крещен в православии.

— Именно это сочетание кровей и веры вызывало вопросы у советских органов?

— Еще какие! Я был одним из правозащитников, выступал за свободное правление православия. Меня вызывали в КГБ, в «Большой дом» на Литейном. И там мне прямо говорили: «Куда вы лезете? Какой вы правозащитник? Вы же по матери еврей, зачем вам это нужно? Вы нечистокровный русский». А я им отвечал: «Меня крестил отец Василий в стихарь». Я искусствовед, бывший старший научный сотрудник Русского музея, читаю по-старославянски как по-русски, знаю службу. Но для них я был чуждым элементом.

Санкт-Петербургский романс. Стихи М.Е. Юпп, музыка Н.Б. Джигурда

— Ваш отъезд в 1980 году — это был добровольный выбор или вынужденная мера?

— Я сам не собирался эмигрировать. У меня в Ленинграде оставалось всё: работа, огромная библиотека по искусству, которую я собирал годами. Но мама сказала пророческую фразу: «Если ты не уедешь на Запад, то скоро уедешь в другую сторону — на Север».

Над нами действительно нависла угроза. Я два года просидел в «отказе». Приходили фальшивые вызовы из Израиля, меня мурыжили вопросами о секретности. А какие секреты я мог знать? Я гуманитарий до мозга костей. Единственное соприкосновение с «секретами» было во время экспедиции от Русского музея на Север. Мы ездили описывать ценности староверов на островах среди болот — иконы, старопечатные книги, вывезенные еще из Соловецкого монастыря. Та зона была закрытой, пограничной с Финляндией, и нас сопровождали военные ракетчики. Один лейтенант тогда заигрывал с нашими девочками-студентками, показывал на радар и говорил: «Видите точку? Это Лондон. Нажму кнопку — и Лондона не будет». Вот и вся моя «секретность».

Водокачка. Стихи М.Е. Юпп, музыка Н.Б. Джигурда

Но приближалась Олимпиада-80. Власти панически боялись, что под видом болельщиков приедут западные эмиссары и будут встречаться с диссидентами. Поэтому решили очистить Москву и Питер. Мой отъезд вошел в историю как «предолимпийский выброс». Нас всех погрузили в один самолет: христиан-пятидесятников, которых выпускали целыми семьями, скандальных евреев и нас, диссидентов. Помню, привезли одного диссидента прямо к трапу — в ватнике, с вещмешком, с алюминиевой кружкой и ложкой, с буханкой хлеба. Вот в такой компании мы и летели в Вену.

Венские каникулы и чемодан икон

— Вена стала для многих перевалочным пунктом. Чем этот город стал для вас?

— Это были наши «венские каникулы». Мы прожили там почти два года на полном обеспечении. И именно там началась моя карьера эксперта на Западе. Я ведь профессиональный искусствовед, специализируюсь на мелкой пластике — это резные иконы, кресты, образки.

В Вене я зашел в антикварный магазин к Леону Островскому. Он тоже был из бывших наших, москвич, хороший такой деляга. Я увидел у него полные полки икон и мелкой пластики. Представился, сказал, что я из Русского музея. Он молча подошел к полке, достал брошюру — это был один из моих научных трудов, изданных в СССР мизерным тиражом «для служебного пользования». Спросил: «Это ваша статья?». Я подтвердил.

Тогда он вынес мне целый чемодан неописанной мелкой пластики. Мама была в ужасе: «Леон, как вы можете доверять такое богатство человеку с улицы?». А он посмотрел на меня и сказал: «Зинаида Афанасьевна, посмотрите на лицо вашего сына. Такие люди не могут быть аферистами».

Строки недосказанных раздумий. Стихи М.Е. Юпп, музыка Н.Б. Джигурда

— И вы начали работать на него?

— Да. Первое, что я купил в Вене на заработанные деньги — это пишущую машинку. И на ней отшлепал ему полную музейную атрибуцию, сделал паспорта вещей. Он был в диком восторге. Платил он, конечно, копейки, но это позволило мне начать собирать свою эмигрантскую библиотеку.

Там, в Вене, я набрел на магазин, который держала бывшая казачка, жена австрийца. У нее я впервые увидел книги «Ди-Пи» (DP — Displaced Persons) — издания, напечатанные русскими беженцами в лагерях перемещенных лиц после войны. Сейчас эти книги стоят безумных денег, а тогда это были копейки. Я тратил всё, что зарабатывал, на книги. В Америку я привез уже около 150 редчайших эмигрантских изданий.

Америка и «Русское побережье»

— Каким было ваше первое впечатление от Америки? Вы приехали сюда в 42 года, состоявшимся человеком…

— Знаете, как старые эмигранты говорили новоприбывшим: «Вы должны съесть определенную порцию де**ма, прежде чем поймете эту страну». Пришлось пройти через всё. Я занимался уборкой, стиркой, мыл котлы. Вспомнил свою первую профессию — повара, работал в ресторане.

Родиной Америка мне не стала, как я написал в одном стихотворении, но здесь удобно жить. Я поселился в Филадельфии. Это место уникально. Здесь, на Восточном побережье, или как мы его называем «нашем побережье», жило огромное количество русской интеллигенции. Недалеко, в Нью-Джерси, сохранилась усадьба Сикорского. В Делавэре жил экономист Леонтьев. Под Нью-Йорком — Питирим Сорокин. Композитор Гречанинов, друг Рахманинова, похоронен в городке Джексон, там недалеко еще была казачья станица.

В Сабвее. Стихи М.Е. Юпп, музыка Н.Б. Джигурда

— Вы ощущаете себя частью этого «русского мира» в Америке?

— Сейчас уже 50 на 50. Я человек русской культуры, русской поэзии и православия. Но все мои связи, к сожалению, остались в прошлом. Когда я приехал, я застал еще живыми людей первой и второй волны эмиграции. Я дружил с художницей Гашуровой — ей сейчас было бы под сто лет, ее работы висят у меня на стенах. Я был знаком с Александром Рязановским, профессором Пенсильванского университета. Его ребенком катал на лошадке писатель Ремизов в Париже! Представляете, какая связь времен?

А третья волна, с которой я приехал… Это, как ее называют, «колбасная эмиграция». Люди искали материального благополучия, искали свои еврейские корни для выезда, но русская культура как таковая их интересовала мало.

Дом-музей и сокровища в квадрате

— Расскажите о вашей коллекции. Вы живете в окружении тысяч предметов. Что здесь самое ценное для вас?

— Мой дом в шутку называют «Музей-библиотека-ресторан». Я старая музейная крыса (смеется), и у меня всё систематизировано. Картотека, описи — всё по науке.

Всего у меня около 10 разных коллекций: библиотека (около 20 тысяч книг), восточное искусство, фарфор, фалеристика, бонистика. Вот, например, посмотрите на эту купюру — 250 рублей. Видите секрет? Под двуглавым орлом — свастика. Ни какого отношения к гитлеровской германии не имеет. Это явление называлось «свет с востока». Это деньги Временного правительства, клише готовили еще при царе, потом случилась революция, и большевики их присвоили.

Но главное — это книги. У меня, пожалуй, самое полное собрание поэзии русского зарубежья. Есть книги, изданные в «Русском Китае» — в Харбине, Шанхае, Пекине. Это супер-раритеты. Есть прижизненные издания Цветаевой, Бунина.

Картофельный эпизод. Стихи М.Е. Юпп, музыка Н.Б. Джигурда

Вот, взгляните, уникальная вещь — квадратная книга, изданная еще в прошлом веке. А вот здесь — мой архив. Я вывез из России всё: ранние стихи, переписку, фотографии. Мы собирались на Малой Садовой в Питере, возле Елисеевского магазина, в той маленькой улочке. Всё это здесь, в папках.

Я также собираю окимоно — японскую резную кость. У меня большая коллекция марок и открыток. Я даже выпустил каталог «Роспись книг российского зарубежья XX века», который стал библиографической редкостью.

— Вы всё описываете на печатной машинке?

— Да, я до сих пор печатаю на машинке. С компьютером я на «вы», я полный гуманитарий. Только недавно освоил мобильный телефон. Поэтому все мои каталоги — бумажные. Карточки, карточки, тысячи карточек.

Одиночество и судьба коллекции

— Михаил Евсеевич, а что будет с этим богатством дальше? У вас есть наследники, ученики?

— Это самый больной вопрос. Я был женат, была дочь, но они умерли. Я сейчас абсолютно один. Есть племянница в Израиле, но ей это, как говорится, «до лампочки».

Я сейчас нахожусь в изоляции. До 2015 года ко мне часто приезжали из России — литераторы, музейщики. Мне привозили дипломы, я стал академиком РАЕН, получил массу наград. А потом всё оборвалось. Те, кто приезжал — одни умерли, другие отошли от дел, третьи ушли в бизнес. А новой эмиграции это не нужно.

Прощайте! До следующей жизни! Стихи М.Е. Юпп, музыка Н.Б. Джигурда

— Вы не думали передать коллекцию в Россию? В Эрмитаж, например?

— Это моя мечта. Я хотел бы передать свои «цацки», особенно восточную коллекцию, Эрмитажу. Я знаком с Пиотровским, был знаком с хранителями восточного отдела. Но меня останавливает страх. Я видел трагедии других коллекционеров. Люди отдавали коллекции, а потом всё исчезало, разворовывалось по дороге или оседало в запасниках, где этого никто не видит.

Здесь, в Америке, мне советуют: «Не отдавай, отдай в американский фонд, тут сохраннее будет». А я разрываюсь. Я русский человек, я хранил это для России. Я ведь по сути своей хранитель. Я с детства собирал: сначала перышки, потом фантики, потом искусство. Господь Бог или природа избрали меня быть хранителем русской эмиграции.

— Сейчас много говорят о цифровизации наследия. Если бы нашелся кто-то, кто помог бы оцифровать ваши архивы, сделать их доступными миру?

— Если кто-то поможет — я буду счастлив. Самому мне не потянуть. Я сделал, что мог — издал «Роспись», сохранил вещи. Но я не знаю, как это делать в цифре. Если вы или кто-то еще возьмется — пожалуйста. Потому что сейчас я живу в замкнутом пространстве, общаюсь только с парой друзей-коллекционеров да со своей помощницей.

Мне обидно, что я сделал для сохранения русской культуры так много, но сейчас об этом почти никто не знает. Я готов показывать, рассказывать, но слушателей становится всё меньше.

Послание Олегу Лягчеву в Париж. Стихи М.Е. Юпп, музыка Н.Б. Джигурда

— Мы постараемся, чтобы о вас узнали. Спасибо вам за этот разговор и за ваш труд хранителя.

— И вам спасибо. Надеюсь, это интервью где-то прозвучит. А теперь, раз уж мы закончили с официальной частью, я вас все-таки накормлю обедом. У меня, как у старого повара, всё готово.

© 2025 Александр Молодин

---

Разобщены, унижены, гонимы!..
Но только знайте, что из века в век:
Пути России — неисповедимы,
Непредсказуем Русский Человек!
Сквозь годы постоянных оскорблений
Заученных сыздетства наизусть,
Сплотила мощь отважных поколений
В первопрестольной Княжеская Русь.
И единеньем души окормляя,
Из тупиков истории не раз,
Кривые поражений выпрямляя,
К Победам вёл Нерукотворный Спас.
Однако злых внутренних раздоров
На поводу у внешнего врага,
Пытались ширь отеческих просторов
Урезать за понюшку табака.
Славянская душа во дни сомнений
Теряла богоизбранность во мгле,
Когда пришельцы нагло, без стеснений,
Хозяйничали на родной земле.
Смущая думы русского народа
В огне братоубийственной войны,
Они ввели симбирского урода
В имперскую историю страны.
И богоносная, Великая Россия,
На белую и красную делясь,
Не выдержав тлетворного засилья,
Как под гипнозом к пропасти неслась.
Чего добились, всем давно известно,
Куда придём, скрывает жизни нить.
Приблудной швали оказалось тесно
С народом русским в единенье жить.
Культура русская и русское наследие
Почти что до корней истреблены,
Но из-под гнёта дьявольской трагедии
Растёт сопротивление страны.
И, несомненно, вырвется отмщеньем
В один прекрасный день глубинный гул,
Ознаменованный победным возвращеньем
Тех, кто Царю на верность присягнул.
Свободомыслие не подкупить деньгами,
Великоросса ложью не сломить.
Победа скрытых сил не за горами,
Пора, в живых оставшихся, сплотить.
Вставайте все, кто пришлыми гонимы,
И знайте, что всегда из века в век:
Пути России — неисповедимы,
Непредсказуем Русский Человек!

Михаил Юпп
2010
Филадельфия

---